Шизофрения излечима

Не смогла скопировать, но меня потрясла история норвежского психолога Арнхильд Лаувенг, которая болела шизофренией 10 лет. Выздоровела, выучилась на психолога, написала диссертацию. Пишет книги.

http://rusrep.ru/article/2013/10/22/schizo

В школе у Арнхильд отношения с одноклассниками не сложились. Ее не травили, но и не замечали. Она пыталась быть безупречной. Не создавать проблем. Никому. Но чувства никуда не делись. И со временем стали проявляться классические симптомы шизофрении — в виде голосов. Заподозрив неладное, она обратилась к школьной медсестре.

— Медсестра спросила, не боюсь ли я потолстеть и не боюсь ли ездить в автобусе. Но такими страхами я не страдала. Меня пугало другое: существую ли я на самом деле и принадлежат ли мне мои мысли? А об этом она меня не спросила.

В своей книге «Завтра я всегда бывала львом» Лаувенг напишет: «Я продолжала вести дневник и писать о себе в третьем лице — “она”. Это приводило меня в смятение. Если “она” — это я, то кто же тогда о “ней” пишет? Разве “она” — это я? Если “она” — это я, то кто же тогда рассказывает обо всех этих “я” и “она”?»

Тогда появился Капитан. Он стал дописывать фразы в дневнике за Арнхильд. А когда она написала: «Кто это?» — ответил: «Я». И с тех пор взял на себя руководство ее жизнью: сперва отдавал жестокие и беспощадные приказы в голове, а затем материализовался в виде галлюцинации.

Однажды она пришла домой и сказала матери, что надела красное платье и готова идти в лес, что скоро за ней придут Капитан и другие и заберут ее с собой в лес, где железные деревья с алой, как кровь, листвой.

За ней действительно пришли — врачи и полиция. И увезли в больницу, в закрытое отделение, — это была первая госпитализация. Их будут десятки, добровольных и принудительных, с наручниками, с применением силы, с изоляторами и прогулками на собачьем поводке — ради ее же безопасности, чтобы не сбежала.

Кто станет слушать шизофреника? Даже если он говорит обычные, вполне нормальные вещи? Если он чего-то хочет или не хочет, это трактуется как проявление болезни. Если сердится, в карточке отметят: «агрессивен» — и увеличат дозу медикаментов. Если проявляет какую-то активность, в журнале запишут: «пытается привлечь к себе внимание». Как будто здоровый человек не пытается привлекать к себе внимание! Психически больной теряет право на собственную речь и желания, зачастую в нем просто не видят осмысленного существа, а если он пытается доказать обратное, все его доказательства оборачиваются против него и воспринимаются персоналом как обострение.

— Нас было двое: она, сиделка, и я, пациентка, — вспоминает Арнхильд. — И мы поспорили: цитрусовый ли фрукт апельсин. Я утверждала, что да, а она считала, что цитрусовые — только лимоны. Объявив, что хочу взять словарь и проверить, я направилась к полке. Не знаю, что так напугало сиделку, но она нажала тревожную кнопку, и примчалось подкрепление. Я пыталась объяснить, что хотела только взять книгу, но она заявила, что я хотела добраться до лампочки, чтобы разбить ее и порезаться. Меня не стали слушать и потащили волоком из комнаты. Тут я разозлилась, и мое поведение стало «безобразным и демонстративным», что ни к чему не привело — санитаров было много, и меня доставили в изолятор. Матрас, четыре белые стены, зеленый бетонный пол. И я — апельсиновая мученица, пострадавшая за право апельсина называться цитрусовым.

За иронией скрывается горечь. «Мои слова теперь не имеют никакого значения, для всех я в первую очередь больная шизофреничка. Когда слова теряют смысл и превращаются в симптомы, чувствуешь себя совсем одинокой и беспомощной», — напишет позже Лаувенг.

Еще до болезни Арнхильд мечтала стать психологом. Она неплохо училась, и никто бы не стал сомневаться в ее выборе. Но когда, уже заболев, в моменты ремиссии она заговаривала о своей мечте, в этом тоже видели симптом, и врачи объясняли это тем, что она идентифицирует себя с собственным психотерапевтом и просто хочет «стать им».

Чаще всего у Арнхильд спрашивают: как же она умудрилась выздороветь? Что делала? Как конкретно лечилась?

Читая ее книги, я понимаю, что на односложный ответ рассчитывать не приходится. Она испытала на себе все возможные методы и приемы, но что конкретно помогало, а что мешало, неясно. Но ответ все же есть, пусть не в виде рецепта, но виде направления, проблеска. Путь кажется почти непроходимым, чаще всего человек попадает в воронку — чем сильнее социум изгоняет больного, закрепляя за ним роль сумасшедшего, тем больше он обречен играть эту роль. Все дальше уходит смысл симптома, тает содержание душевной жизни, от человека остается знак безумия. Зацепиться можно лишь за невероятную, упрямую надежду. Надежду вернуться к себе и к тем, кто в тебя еще верит.

— Когда я в последний раз попала в закрытое отделение, я еще не догадывалась, что он будет последним, — вспоминает Арнхильд. — Я думала: это конец. Перед этим все шло у меня неплохо: я поступила на работу с неполным рабочим днем, прекратила прием медикаментов. И вот снова оказалась привязанной ремнями к кровати. Тогда мне хотелось все бросить и умереть: что бы я ни делала, ничего не помогало, голоса возвращались, и с хаосом могли справиться только ремни. Но это было в последний раз.

— Ваша история действительно вселяет надежду. Но означает ли это, что от шизофрении действительно можно вылечиться?

— Кто-то излечивается от рака, кто-то может прожить с этой болезнью достаточно долго. А кто-то быстро умирает. Так же обстоит дело и с шизофренией. Но все, кто хочет надеяться, имеют на это право, независимо от того, насколько реалистична их надежда. Сегодня легко говорить: «Я несла в себе возможность выздороветь». Но ведь в это мало кто верил, когда я сидела в изоляторе и объедала обои со стен.

— Что вы приобрели благодаря болезни?

— Я думаю, что стала более смиренной, спокойной. Я очень во многом не уверена. Если бы не было болезни и моя жизнь шла бы по накатанной, как у всех, — университет, специализация психолога, карьера… думаю, я могла бы стать высокомерной. Но сейчас я очень скромная, так как знаю, что жизнь может быть очень и очень сложной.

Возвращение к нормальной жизни Арнхильд сравнивает с попыткой вскочить на ходу в автобус. Выпасть из автобуса гораздо проще. Даже в Норвегии, где пациент с психиатрическим диагнозом имеет больше возможностей восстановиться, чем в России, существует дискриминация. Сложно устроиться на работу. Сложно поверить в себя. Слишком большой кусок жизни утрачен. Пациент хорошо научился болеть, но почти совсем не умеет жить.

— Одна из моих психотерапевтов мне сказала, что с моим диагнозом и моей историей болезни толщиной с телефонный справочник Осло потребуется время, чтобы люди поверили, что я выздоровела.

— Вы говорите об уединении, а что касается одиночества — как удается с ним справляться?

Иди, если ты на самом деле хочешь, даже если не уверен. Просто подумай об этом позже.

— Раньше я была очень одиноким человеком. Быть психически больным означает быть одиноким. Есть только личный опыт, и нет как таковой связи с миром, нет возможности участвовать в жизни общества. Система замкнута. И мой мир был совершенно одиноким. Разумеется, у меня не было друзей, я была все время одна. И поначалу было трудной задачей «навести мосты», завести друзей. Потому что я думала о себе как о плохом человеке, которому никто не захочет быть другом. Но стоило мне перестать думать о себе плохо, как я встретила невероятных людей. Поэтому я не могу сейчас сказать о себе, что я одинока.

— Вам довольно много помогали психологи и были в каком-то смысле близкими людьми. А если представить, что вы могли бы попасть на прием к любому психологу всех времен, кого бы вы выбрали?

— Ой, я сейчас совсем не хочу на терапию! Конечно, я бы хотела попасть к Юнгу, Фрейду или к кому-нибудь такого же плана. Но на самом деле неважно, насколько знаменит твой психотерапевт, взаимоотношения — вот то, что намного важнее. Все дело в индивидуальном подходе и коммуникации.

И это, похоже, один из ключевых маркеров пути. Архильд все время вспоминает не формальные техники, а моменты, когда коммуникация случалась, — чашку, рисунок, маму.

— Когда вы болели, у вас была мечта выздороветь. Она исполнилась. А о чем мечтаете сейчас?

— Есть идея школы для людей с психическими расстройствами. И моя докторская — об этом проекте. Я бы очень хотела, чтобы такая школа была и в Норвегии. И, безусловно, я хочу, чтобы психология была лучше во многих странах. Я впервые в России, но я была долгое время в Польше, и я видела, что во многих странах нет нормальной психологической помощи. Даже в Норвегии очень много используется бихевиоральной терапии и медикаментозного лечения. А способов помочь намного больше. А еще в Норвегии мы очень субъективны: «Ты — хороший, а ты — недостаточно хороший». А нам бы следовало просто быть чуть-чуть добрее друг к другу.

И ни слова о том что ей помогло выздороветь. Lol

Она очень верно сформулировала отношение общества к больному человеку. Ведь так оно и происходит: окружающие перестают воспринимать у больного какие-то проявления человеческих эмоций как обычные, свойственные всем людям. Больного начинают воспринимать как ходячий диагноз и все , что он говорит и делает , рассматривают сквозь призму симптомов: смеется, задумывается о чем-то -значит какие-то голоса;плачет, угрюмый-ага, депрессия началась и т.д.Всему приписывается симптоматика и проявления заболевания. Сама за собой замечаю, что так же оцениваю свою дочь:все, что она говорит и делает, рассматриваю, как набор проявлений ее болезни. Постоянно анализирую ее слова, жесты и пр.

что ей помогло выздороветь

http://lib.rus.ec/b/371338/read

Психотерапия - это изменения, и измениться было для меня насущной потребностью, потому что моя жизнь была так ужасна, что самая возможность ее продолжать зависела от больших изменений. Но меняться было трудным делом. Спустя некоторое время мне ужасно опротивело анализировать все, что я делала, чтобы понять, каким образом то, что мне не удалось, можно было сделать иначе, и что я должна была делать на самом деле.

И тут на сцену выходили трудотерапевты и приглашали меня в мастерские, где ошибки легко было исправить, а требования были конкретными и выполнимыми.

В отделении острых больных тоже была работа в мастерской, по крайней мере, время от времени, когда находились средства на оплату трудотерапевта, его помощников и покупку материалов. Когда мне удавалось там поработать, это было для меня передышкой от безумия, в мастерской власть голосов была не так сильна, вероятно, потому что мне было там так хорошо. Это не изменяло мою жизнь и не делало меня здоровой, но побыть там иногда и что-то просто поделать руками было очень хорошо.

Были сиделки, которые водили меня гулять, или обсуждали со мной другие вещи, кроме болезни, которые давали мне почитать книжки или послушать кассеты, брали меня с собой в кино и вели себя со мной как с нормальным, ходячим человеком даже в самые безнадежные времена. Именно они не старались во что бы то ни стало меня изменить, по крайней мере, не все время, и не действовали исключительно по своему произволу, считая, что пускай мы и сумасшедшие, но коли уж мы сюда попали, то надо с этим что-то делать.

Был, например, один санитар, который во время дежурства в моем изоляторе приносил мне туда кроссворды. Ему было дано распоряжение не разговаривать со мной, не отвечать ни на какие мои вопросы, даже если я спрошу у него, который час или какой сегодня день недели, ибо мне был прописан полный покой. Я просидела там десять недель подряд, я чуть не свихнулась окончательно от такого покоя, ибо в таком количестве покой уже граничит с пыткой, и мечтала о чем угодно другом, только бы не этот покой. Например, о кроссворде. Решать кроссворд - это не значит разговаривать, а ткнуть пальцем в нужное слово - не значит вступать в беседу. Санитарам не запрещалось приносить с собой на дежурство книжки, и большинство так и делало. Некоторые решали кроссворды.

Вся разница была в том, что он приглашал меня порешать кроссворд вместе. Конечно, я не всегда была в состоянии заниматься решением кроссвордов, иногда я бывала так глубоко погружена в свою путаницу, что не могла найти ни одного слова, но все же это было хорошо. В первый день дело не пошло, и он отложил газету в сторону. В следующий раз он снова сделал попытку.

Два первых моих терапевта терпели меня год за годом, оставаясь такими же внимательными, такими же заинтересованными, такими же преданными своему делу, хотя в награду за свои старания не получали ни капли. У меня ни разу не наступало ни намека на улучшение, незаметно было развития в каком-либо направлении, единственное, что происходило - это постоянное ухудшение, и, тем не менее, они это выдержали. Они проводили со мной сеансы, ходили на встречи с ответственными лицами, добивались для меня предложений, с которыми я не могла справиться. Несмотря на отсутствие обратной связи, на отсутствие свидетельств о том, что их работа как-то подействовала, они не отбросили пустой кран, не сказали, что хватит, тут, мол, все равно ничего не получится. Нет, они продолжали. Несмотря ни на что.

Самое хорошее для психиатрического, как и для всякого другого, лечебного заведения - это вылечить пациента. Но это не значит, что сохранить жизнь пациента менее важно, даже если пациент не вылечивается. Если бы мне удалось покончить с собой, то все последующие попытки лечения были бы совершенно бесполезны. Когда пациент мертв, надежде приходит конец. Поэтому первый пункт программы - это сохранять людей в живых. И они его выполняли. Они проводили беседу за беседой, назначали одну госпитализацию за другой, они всегда были доступны, как только мне это было нужно, и сохраняли терпение. Год за годом. А если я им и надоедала, они это хорошо скрывали, они проявили великое терпение и выдержку. Это действительно так и было.

Возможно, их ожидания были чересчур заниженными, возможно, они не замечали всех возможностей. Возможно, они тоже были частью негодных систем, в которых не властны были что-либо изменить и только старались умерить их вредоносное действие. Ну, так что же? Я там была, я познакомилась и с ними, и познакомилась с системами. Мир порой бывает невообразимо жесток к пациентам, но и к тем, кто их лечит, тоже. Я знаю, что они делали все, все, что только могли, вкладывая в это всю душу и не отступаясь годами. Может быть, они не смогли сгладить все недостатки системы, но смягчили производимый ими эффект, и, во всяком случае, сохранили меня в живых.

Мои психотерапевты не позволяли себе торопиться. Они были очень терпеливы. Для того, чтобы выздороветь, мне потребовалось много лет и много сеансов, потому что изменение и самопознание - это процесс, идущий изнутри, и его нельзя искусственно ускорить. Два первых психотерапевта не торопили меня и настойчиво продолжали работать со мной даже тогда, когда все выглядело совсем безнадежно. И вот, когда настал срок, я встретила третьего психотерапевта, она дала мне простор для того, чтобы я могла достигнуть законченного развития.

Однажды я встретила консультантку по социальной адаптации, которая не побоялась заглядывать далеко вперед. Она поверила в мои планы, хотя они и казались довольно безумными, но, проявив здравый смысл, на всякий случай, вместе со мной заготовила спасательную сетку. У меня было несколько психотерапевтов, которые не боялись заглянуть за край света, и делали это как что-то совершенно естественное, словно выполняли самый минимум того, что требуется. Встречала я и еще несколько людей: санитаров, служащих различных учреждений, моего доктора, которые тоже, выпрямив спину и подняв лицо, смотрели вперед и, когда их попросишь, заглядывали гораздо дальше вперед, чем большинство других. Это было важно. Но первыми и главными людьми были для меня члены моей семьи. Мои мама и сестра, которые не желали признавать, что я так уж плоха, и которые при самых худших новостях о моем состоянии продолжали смотреть в будущее.

Долгие годы я получала возможность ходить на беседы с психологом, и мне это очень помогло. Но эти беседы - по крайней мере, часть из них - никогда бы не состоялись, если бы служащие социальной конторы не поняли важность психотерапии и не согласились оплачивать за меня часть расходов.

Других помощников я встретила в жилищной конторе своей коммуны, они помогли мне получить коммунальный кредит на квартиру, которая дала мне чувство уверенности и пространство, где могло продолжаться мое дальнейшее развитие. Кредит помог мне также выйти на рынок жилья, так как впоследствии я смогла продать эту квартиру, вернуть кредиты, с тем, чтобы в дальнейшем уже решать свои дела самостоятельно в обычных условиях. Этот чиновник дал мне возможность сделать первый шаг на пути моего возвращения в обычный мир.

Другие помощники находились в отделах социальной опеки, они обеспечивали мне постоянную медицинскую поддержку, социальную помощь на дому, специальную сиделку для психиатрических больных и заботились о том, чтобы я получала всевозможную поддержку, когда общение с миром становилось для меня слишком трудным или когда нужно было смягчить невыносимый гнет одиночества. К их числу относятся и некоторые работники этих служб.

Для того, чтобы приглушить мои страдания и дать мне возможность пожить вне лечебного учреждения, мне стали давать лекарства, много разных лекарств, относившихся к старому типу_нейролептиков, и поэтому я спала. Я жила дома у мамы, и она взяла на себя все практические заботы: стряпню, работу по дому и все прочее. Кажется, я вставала поздно, часу в одиннадцатом-двенадцатом, одевалась, завтракала. Потом меня одолевала усталость, я снова ложилась в кровать и спала несколько часов. Потом вставала и, немного поговорив с мамой, посидев при хорошей погоде в саду, послушав немного музыку, снова ложилась. По субботам мама вывозила меня в торговый центр, чтобы я побывала среди людей, но мы никогда не отправлялись в далекие поездки, это было мне не по силам.

Я продолжала ходить на сеансы психотерапии, и, хотя меня туда и обратно отвозили на такси, после такой поездки я чувствовала неодолимую усталость. Мне кажется, психотерапия мне тогда почти ничего не давала. Я спала. Тогда я редко пребывала в бодрствующем состоянии дольше трех часов подряд, это я помню.

После нескольких лет, прошедших в таких условиях, люди, ответственные за мою социальную реабилитацию, решили, что пора попытаться сделать нечто такое, что помогло бы мне продвинуться дальше. Теперь я была относительно спокойной, и, несмотря на мою заторможенность, какие-то остатки воли у меня сохранялись. Для меня стали подыскивать место на курсах, где учат основам рисунка, формы и цвета, чтобы я посещала занятия на особых условиях с ассистентом. Условия, о которых договорились, были очень хорошими. Мне было предоставлено такси туда и обратно, присутствие ассистента на уроках и занятия в течение половины рабочего дня. Учтено было многое.

Я знаю, в том числе и по собственному опыту, что в какие-то периоды лекарство бывает полезно для того, чтобы приглушить самые резкие проявления болезни и сделать жизнь более сносной. Время от времени очень нужно чем-то приглушить боль, которая иначе была бы невыносима. Иногда ты доходишь до такого изнеможения, что единственным спасением оказывается химический препарат. Я также очень хорошо знаю, что все пациенты - разные, и что для некоторых пациентов медикаменты представляют собой наилучшее, а, возможно, и единственное решение.

В некоторых случаях медикаменты несут с собой неудобства и побочные действия. Но никогда не следует резко прекращать их прием. Это бывает иногда очень опасно и может даже усилить вредные последствия. Медикаменты как-то меняют химический баланс в мозгу, для этого ведь люди их и принимают, и если резко отменить прием, вследствие чего химическое воздействие на мозг резко прекращается, то это может привести к ужасному хаосу и ухудшению болезненного состояния, не говоря уже о том, что это опасно чисто физически. Поэтому при разумном подходе к перемене лекарственных средств всегда нужно посоветоваться с врачом. У него можно получить ответы на волнующие вопросы, и если это умный врач, которому ты веришь, то от него можно получить необходимую помощь для принятия наилучшего для данной ситуации решения. Иногда нужно перейти на другое лекарство с несколько иным эффектом и иными побочными действиями.

Какая четко выстроенная структурированная система помощи психбольным. Завидно.

Это типо ее исцелила психотерапия?

Психотерапия, трудотерапия и лекарства.

Вполне возможно, что лекарства она принимает по сей день.

p-mama пишет:
Вполне возможно, что лекарства она принимает по сей день.

Возможно. Но если речь идет о вфздоровлении а как я понимаю о нем. То выздоровление оно на то и выздоровление что никаких лекарств не треба

Выздоровлением можно считать и качественную длительную безлекарственную ремиссию.

TheAbe пишет:

p-mama пишет:
Вполне возможно, что лекарства она принимает по сей день.

Возможно. Но если речь идет о вфздоровлении а как я понимаю о нем. То выздоровление оно на то и выздоровление что никаких лекарств не треба

Посмотрела по диагонали текст. Ну, в принципе, там ничего особенного: заболела лет в 16, принимала лекарства много лет, сколько не пишет, но пишет “всю юность и взрослую жизнь” (сама 1972 г.р.). Когда бросала принимать, попадала в больницу с рецидивом. Ну а где-то, видимо, с 35 лет стабилизировалась и постепенно отменила лекарства, сейчас в ремиссии. По-моему, такие случаи описывались неоднократно и составляют от 25 до33% всех случаев шизофрении. так что сенсации не вижу. Радует, что после длительного лечения и нескольких госпитализаций, достигнута стойкая безмедикаментозная ремиссия.

Последняя госпитализация была у нее в 26 лет. Меня удивляет, что никакого дефекта у нее нет. Я про такие случаи не знаю . Откуда такая инфа, что 30 % выздоравливают таким образом? Про шз все врачи говорят , что последствия необратимы, что таким , как прежде человек не станет.

Prostomama, а как дела у Вашей дочери ?
Можете ли Вы рассчитывать, что она снова не встрянет в какую-нибудь заварушку ?

SoyVivo пишет: Психотерапия, трудотерапия и лекарства.

• комплайенс (хотя бы частичный); регулярная, самостоятельная работа над собой; стараться избегать стрессов; некоторое везение (родиться в Норвегии и т.п.).

Семьи, своего дома, активных дел у нее нет ? - т.е. очень спокойный образ жизни - пишет, читает лекции.

Теоретически, все это понятно, но реализовать на практике (и громко заявить об этом) удается немногим.